Вступление
Почему эту историю нельзя начинать с угрозы
Несколько лет я пыталась понять, с какого места нужно начинать этот рассказ.
С угрозы публично сжечь меня возле администрации? С моего отъезда из Киселёвска 27 февраля 2021 года? С публикаций, в которых меня называли сумасшедшей, алкоголичкой, аферисткой и женщиной, которая якобы преследует мужчин? Или с того вечера, когда я поняла, что даже дома уже не могу спрятаться от версии моей жизни, написанной другими людьми?
Теперь я думаю, что начинать нужно раньше — с того времени, когда эта история ещё не была историей обо мне.
Я была местным журналистом. Ко мне приходили люди. Они приносили судебные решения, ответы прокуратуры, фотографии, квитанции, жалобы и переписки. Иногда они приходили почти без документов — только с рассказом, который никто не хотел слушать до конца. Я ехала на место, разговаривала с другими участниками, звонила в учреждения, писала запросы и публиковала то, что удавалось установить.
Я не была права во всём. Я могла ошибиться в оценке человека, выбрать юридически неудачную формулировку, поверить источнику сильнее, чем следовало, или сделать вывод раньше, чем получила все документы. Один гражданский процесс я проиграла. Некоторые мои гипотезы так и остались гипотезами. Часть архива утрачена, а некоторые разговоры существуют сегодня только в моей памяти.
Этот текст не пытается превратить меня в безошибочного героя. Он предлагает поставить рядом две линии. Первая — то, чем я действительно занималась. Вторая — публичная биография, которая постепенно создавалась вокруг меня и начинала объяснять любой новый эпизод заранее.
01
С чего начиналась моя работа
Что я делала
13 декабря 2017 года было зарегистрировано моё местное издание «Новости Киселёвска». Я не начинала с большой политики. Одной из первых историй была просьба подростков помочь им добиться спортивной площадки. Они знали, чего хотят, но не знали, как заставить взрослых и учреждения услышать простой вопрос.
Так ко мне и стали приходить люди. Я писала о жилье, отоплении, транспорте, роддоме, трудовых правах, людях с инвалидностью, состоянии школ и городской экологии. Ездила к угольным отвалам и разрезам, снимала пыль, подземные пожары и то, как близко промышленная территория подходит к жилым домам.
Одной из первых тяжёлых жилищных историй стала семья Атамановых. Это не были дети-сироты: у братьев была мать, Светлана. Семья была уязвимой потому, что Светлане было трудно ориентироваться в сложных имущественных решениях и оценивать их последствия. Люди, непосредственно знавшие историю, рассказывали «Таким делам» о её крайней доверчивости и о том, как легко было направлять её решения. Квартира ушла к другому владельцу.
Что подтверждают последующие события
После этой истории ко мне пришла Ольга Хлопина, инвалид II группы. В её рассказе появились Марина Харитонова и юрист Антон Реутов. Я написала статью «Юрист юристу рознь». Реутов подал иск о защите чести и достоинства. Судебный конфликт я проиграла и выплачивала присуждённые деньги. Сегодня я допускаю, что отдельные формулировки могли быть юридически неудачными и что я не всегда достаточно чётко отделяла оценку от утверждения о факте.
Но проигранный процесс не отменял ни историю Хлопиной, ни последующие обращения других людей. Когда Реутов уже судился со мной, пришла Валентина Логинова — пожилая женщина, годами добивавшаяся проверки истории квартиры и денег умершего племянника. По её обращениям старые отказы отменялись, материалы проверки были утрачены и подлежали восстановлению, а 6 июля 2020 года было возбуждено уголовное дело по части 3 статьи 159 УК РФ. Окончательного приговора в нашем архиве нет, и возбуждение дела не является приговором Реутову.
В этой же линии был Роман К. После нескольких лет отсутствия он вернулся в город и обнаружил, что квартира оформлена на другого человека. Основную юридическую работу по возврату жилья вёл юрист, связанный с религиозной общиной, где Роман проходил реабилитацию.
02
Когда предметом публикации стала я
11 ноября 2019 года на сайте «Без цензуры» появился материал «Глас народа». Он был оформлен как письмо читателя, подписанное именем «Сергей Крылов». Источник письма независимо не установлен. Но в одном тексте уже соединялись моя журналистская и экологическая деятельность, контакты с иностранной журналисткой, семья и работа мужа.
До этого можно было спорить о конкретном материале: достаточно ли я проверила документ, правильно ли описала роль человека, не сделала ли слишком резкий вывод. Теперь разные дела объединялись не через общественную проблему, а через мою личность. Так постепенно создавался готовый ответ на любой следующий вопрос: если я что-то проверяю, причиной проверки объявляется не событие, а мой характер.
Глас народа
Ранняя точка перехода: несколько разных общественных сюжетов собираются вокруг моей личности, семьи и связей.
Ольга Тузовская и роддом
Что я делала
12 декабря 2019 года я переписывалась с Ольгой Тузовской. Она переживала за судьбу киселёвского роддома и рассказывала о подруге, которая рожала там и осталась довольна. Мы созвонились. Я предложила Ольге прийти вместе с подругой и записать интервью.
Я не предлагала организовать митинг. Моей идеей был обычный журналистский формат: встретиться и записать женщин, которым есть что сказать. По моему воспоминанию, Ольга сама пригласила других женщин прийти и высказаться. Встреча проходила на площади в том же районе, но не в здании роддома и не непосредственно у входа. Пришло примерно десять человек.
Что об этом написали
16 декабря «Без цензуры» опубликовал текст «Митинг по-киселёвски: пиар или позор?», а в январе — продолжение о том, что оппозиционеры якобы подставляют граждан под статьи и штрафы. В этой версии инициатива Ольги, моё предложение записать интервью и реальная встреча женщин перестраивались в историю, где я становилась главным организатором и причиной последствий.
Митинг по-киселёвски: пиар или позор?
Событие не исчезло, но в нём поменялись субъект, мотив и причинность: журналистское предложение записать интервью стало историей об организации скандала.
Что произошло на самом деле
Это и есть один из главных механизмов всей истории: фактическая основа сохраняется, но действие другого человека приписывается мне, журналистская цель заменяется личной выгодой, а последствия объясняются моим характером.
03
Из разных сюжетов создаётся один персонаж
К весне 2020 года разные публикации начали складываться в одну устойчивую фигуру. Журналистские звонки превратились в «телефонный терроризм». Экологические поездки — в «пиар на помойках». Рядом появлялись алкоголь, сигареты, семья, дети, деньги, предполагаемые личные связи и утверждения о психическом здоровье.
23 апреля вышел заголовок «Куда уходит табор по весне или телефонная террористка». Записей, по которым читатель мог бы проверить количество, содержание и тон всех приписанных мне разговоров, публикация не предлагала. Зато звонки в учреждения уже объяснялись не работой журналиста, а образом «неуравновешенной» женщины.
Куда уходит табор по весне или телефонная террористка
Работа со звонками и запросами вынесена в заголовок как личностный ярлык; к ней присоединены этническая, алкогольная и семейная рамки.
7 и 8 мая экологическая работа была переописана как «пиар на помойках» и способ заработать. В ту же рамку поместили мужа и троих детей. Голодовку из-за экологического конфликта объясняли не предметом протеста, а корыстью и личной жизнью.
Экоактивистка Наталья Зубкова угрожает голодовкой
Экологический конфликт соединён с семьёй, алкоголем и предполагаемой корыстью. Обсуждение загрязнения уступает обсуждению образа жизни журналиста.
Ни одна из этих тем не оставалась внутри одной статьи. Старое обвинение переходило в следующий сюжет и уже не нуждалось в новом доказательстве. Повторение начинало работать как подтверждение: читателю казалось, что раз одна и та же характеристика возникает снова, значит она уже где-то была установлена.
04
Школа №24: там находились около четырёхсот детей
Что я делала
История школы №24 была не о лампочках. Ко мне обратились родители. Я видела трещины в здании и фундаменте, металлические стяжки на фасаде и то, как рабочие периодически работали с этими элементами. В здании продолжали учиться около четырёхсот детей.
Для меня имел значение и контекст Киселёвска — угледобывающего города, окружённого разрезами, где проводились взрывные работы. Я боялась, что очередное сильное воздействие может стать критическим для уже повреждённого здания. Это был мой страх за детей, а не инженерное заключение. Точное назначение металлических элементов и расчёт устойчивости требуют специального обследования.
Открыть публикацию Радио Свобода ↗
Что об этом написали
9 января 2021 года даже «Без цензуры» уже признавал серьёзность состояния школы. Но признание исходной проблемы не разрушило созданный образ. Школа могла быть проблемной — и всё равно главной проблемой объявлялась женщина, которая продолжала об этом говорить. Через несколько дней материал, адресованный Андрею Караулову, предлагал ему фактически не проверять здание, а ознакомиться с собранным на меня «досье».
На воре и шапка горит или кого пугает новое законодательство
Серьёзность состояния школы уже не отрицается, но центр рассказа остаётся прежним: вместо безопасности детей обсуждается моя личность и предполагаемые мотивы.
Что было дальше
05
Когда публикационная версия входит в дом
Что происходило
Публикации затрагивали не только меня. В них появлялись муж, дети, мать, знакомые, источники. Ссылки пересылали родственникам, содержание возвращалось ко мне через третьих лиц. В небольшой городской среде публичная версия не остаётся на экране: она входит в рабочие отношения, разговоры и домашний конфликт.
Что писали
Из истории в историю возвращались одни и те же темы: семья, дети, алкоголь, деньги и обязанность женщины заниматься домом вместо журналистской работы. Они присоединялись к экологическим, жилищным и школьным сюжетам, даже когда не отвечали на исходный общественный вопрос.
Что произошло дома
Сохранилась аудиозапись разговора с мужем. На ней слышны обвинения, связанные с моей работой, деньгами, семьёй, алкоголем и тем, что происходит в социальных сетях. Некоторые темы совпадают с теми, которые до этого или примерно в это время повторялись в публикациях.
Я не утверждаю, что каждая фраза мужа была взята из конкретного текста. Маршрут каждой формулировки установить невозможно, и семейные отношения всегда сложнее одной внешней причины. Но запись показывает другое: публичное обсуждение уже стало частью домашнего разговора. В один момент ребёнок произносит:
«Пап, не кричи».
Для меня это не сенсационный «аудиоскандал». Это момент, в котором становится слышно социальное воздействие. То, что печаталось как версия моей жизни, уже участвовало в том, как со мной разговаривали дома. Постепенно дом перестал ощущаться безопасным.
06
К моменту отъезда я оставалась практически одна
Я была местным журналистом, к которому люди приходили со своими проблемами. За моей спиной не было большой редакции, команды юристов, постоянной юридической защиты и постоянного доступа к правозащитникам, которые могли бы собрать происходящее воедино. У меня не было денег, чтобы нанять хорошего адвоката и передать ему защиту своих интересов.
Я сама читала публикации, собирала документы, писала заявления, пыталась понять, что произошло, и одновременно продолжала работать журналистом. С одной стороны были десятки публикаций, разные площадки, документы, социальные сети, оскорбления, издевательские комментарии и угрозы. С другой — один человек без редакционной и юридической машины за спиной.
Среда вокруг меня тоже менялась. В какой-то момент я поняла, что остаюсь практически одна. Люди, которые раньше со мной общались, начали отдаляться. Некоторым, как я это воспринимала, было страшно связываться со мной и самим оказаться внутри этой истории. Я не могу знать мотив каждого человека и не выдаю своё восприятие за доказанный мотив всех, кто отошёл. Но именно так я переживала происходившее тогда.
В небольшом городе журналист, источники, сотрудники учреждений, родственники, знакомые, соседи и аудитория городских социальных сетей существуют очень близко друг к другу. Поэтому публикация не заканчивается на экране.
То, что происходит в интернете, не остаётся в интернете. Оно возвращается к тебе на улицу. К знакомым. В семью. Домой.
Фоном стали не только отдельные статьи. В социальных сетях повторялись оскорбления и унизительные характеристики, издевательские комментарии и угрозы. Обсуждали мою семью, детей, психику, алкоголь, сексуальную жизнь, деньги и предполагаемую корысть. Старые ярлыки возвращались в новых разговорах. Я продолжала работать внутри среды, где не знала, откуда придёт следующий удар и кто ещё прочитает очередную версию моей жизни.
Семья тоже перестала быть последним безопасным пространством. Темы публикаций возвращались через мужа, родственников, разговоры о социальных сетях и обвинения в адрес моей работы. На сохранившейся записи ребёнок говорит: «Пап, не кричи». Я не утверждаю, что каждая фраза в семейном конфликте пришла из конкретной публикации. Но дом, который должен был оставаться местом защиты, перестал ощущаться безопасным.
Когда плохо стало мне самой, я поняла, что мне не к кому обратиться за помощью. У меня не было ощущения, что существует человек, редакция, адвокат или организация, куда я могу прийти и сказать: «Мне страшно, помогите мне».
Я могла писать заявления, собирать документы, пытаться объяснять, что происходит. Но внутри у меня было ощущение: даже если мой крик услышат, это ещё не значит, что мне помогут. В какой-то момент я чувствовала себя полностью одна.
07
Логинова и Реутов: реальный процесс внутри готового образа
Что я делала
Мой проигранный процесс с Антоном Реутовым существовал. Я его не скрываю. Но затем ко мне пришла Валентина Логинова, и началась другая история — со своими заявлениями, отказами, отменами решений, утраченными материалами проверки и уголовным делом, возбуждённым в 2020 году.
Эта история не даёт права объявить Реутова виновным: окончательного приговора в собранном архиве нет. Она показывает только то, что обращение Логиновой имело серьёзную процессуальную основу и не было выдуманным продолжением моей личной обиды.
Что писали
Публикационная версия смешивала эти два слоя. Мою работу с Логиновой соединяли с моим гражданским спором. Мне приписывали денежный, личный и сексуальный мотив. Появление реального уголовного процесса не разрушило прежний образ — оно было встроено в него как очередное доказательство того, что я якобы преследую человека, ищу внимание или деньги.
Что происходило в реальности
08
17 августа 2020 года: девять человек и публичное сожжение
Что происходило
История Валерия Казанцева и публикационный контур вокруг него были известны мне раньше. Для меня она стала одним из ранних сигналов, что дискредитация человека может продолжаться до и после его смерти. Я не утверждаю причинность его смерти и не достраиваю неизвестные обстоятельства. Я говорю о том, как эта история изменила моё восприятие риска.
К началу августа 2020 года я уже воспринимала происходящее как потенциально опасное. 17 августа в личных сообщениях мне написали о публичном сожжении возле администрации, о «публичной казни» и о девяти людях. Сохранилась последовательность из 27 скриншотов. Я обратилась в полицию.
Сообщения о публичном сожжении и казни
Один из сохранившихся кадров первичного ряда. Публичной ссылки нет; все 27 последовательных снимков сохранены в архиве исследования.
Что написали
Через четыре дня «Без цензуры» опубликовал материал «На Зубкову готовится “покушение”». Ресурс знал об угрозе и использовал фотомонтаж, где я изображена на фоне огня. Но внимание переносилось с содержания сообщения на мою предполагаемую психическую нестабильность, желание привлечь внимание и возможность самопровокации.
На Зубкову готовится «покушение»
Через четыре дня после угрозы публичного сожжения огонь стал частью визуальной подачи, а проверять предложили не угрозу, а предполагаемую нестабильность человека, которому угрожали.
Что известно
Я не соединяю сообщения и публикацию утверждением об одном авторе или едином плане. Для понимания воздействия достаточно установленной последовательности: сначала угроза, затем текст, который переопределяет её как характеристику адресата.
Предмет разговора сместился: вместо вопроса «кто и почему угрожает?» возник вопрос «что не так с женщиной, которой угрожают?»
09
Психиатрическая рамка как универсальный ответ
2 октября 2020 года умерла журналистка Ирина Славина. Для меня её смерть стала не началом страха, а следующим тяжёлым подтверждением того, что давление на журналиста может закончиться смертью. К тому моменту я уже знала историю Казанцева и получила августовскую угрозу.
19 октября «Без цензуры» опубликовал текст «Голодовка, потом самосожжение, нужна медицинская помощь журналистке из Киселёвска». Смерть другой журналистки, тема самосожжения и моя экологическая голодовка оказались в одном заголовке с призывом объяснять меня медицински.
Голодовка, потом самосожжение, нужна медицинская помощь журналистке из Киселёвска
Разные события сведены в причинно звучащую последовательность, а общественный конфликт заменён диагнозоподобной рамкой.
30 октября вышел текст «Полнолуние или приступ шизофрении?». Исходным событием был конфликт, выросший из моей работы со школой. Центральными в публикации стали предполагаемый диагноз, алкоголь, семья, дети, врачи и органы опеки.
Полнолуние или приступ шизофрении?
Психиатрическая рамка задана уже заголовком; школьная история становится поводом обсуждать здоровье, семью и детей журналиста.
В полном исследовании мы проверяли не одно слово, а повторяемость. Психиатрические и диагнозоподобные формулы появлялись в разных сюжетах и переносились на новые события. При этом в исследованном корпусе не найден независимый медицинский источник, который служил бы основанием для таких характеристик.
Это вывод о публикациях, а не медицинская оценка меня или авторов текстов. Мы анализируем, что делает язык: он превращает спор о фактах в разговор о предполагаемой неполноценности человека и тем самым заранее уменьшает доверие ко всему, что этот человек скажет дальше.
10
Как официальный документ получает более широкий смысл
Что произошло
Осенью 2020 года произошёл конфликт из-за телефона Анны Чурсиной. Сохранившееся постановление фиксирует версии участников и узкий процессуальный вывод: в проверенном материале не был установлен умысел на хищение телефона.
Что написали
Всё встало на свои места
Узкий процессуальный документ предъявлен как общий ответ на вопрос о моей личности, надёжности, здоровье и мотивах.
5 ноября документ появился на «Без цензуры» под заголовком «Всё встало на свои места». Его значение расширили: постановление стало не только ответом на вопрос о телефоне, но и общим вердиктом обо мне.
Что реально говорит документ
Этот приём особенно важен потому, что читатель видит настоящий официальный документ. Подлинность бумаги создаёт ощущение надёжности и для выводов, которых в ней нет. Настоящий факт становится опорой более широкой конструкции.
11
Февраль 2021 года: частный разговор перестал ощущаться частным
В феврале 2021 года прошёл обыск у Романа Куприянова. В материалах этого периода фигурировали телефон и WhatsApp. «Без цензуры» заявлял о своих источниках в правоохранительных органах, а затем опубликовал фрагмент другой переписки.
Я не знаю, кто получил мои сообщения и был ли источник полицейским. У нас нет доказательства, позволяющего написать, что полиция передала переписку редакции. Мы также не установили полный маршрут каждого непубличного фрагмента.
Но для моего внутреннего опыта важна последовательность. Сначала обыск и изъятый телефон, затем разговоры о доступе к переписке, затем публикация частного фрагмента и заявление ресурса о правоохранительных источниках. После этого частный разговор перестал ощущаться частным.
Неизвестность не была для меня нейтральной. Я не понимала, кто видит мои сообщения, что появится следующим и где проходит граница между моей жизнью и будущей публикацией. Это не доказательство технической схемы утечки. Это объяснение того, почему к концу февраля чувство безопасности почти исчезло.
12
Отъезд из России и страх, который не закончился на границе
Что происходило
Практически перед моим отъездом меня нашла Галина Карпова. Она хотела рассказать о сыне, его смерти, квартире и людях, которых связывала с этой историей. В её рассказе появились Анна Чурсина, Гаврилов, Сергей Горбунов и другие лица. Я записала интервью.
25 февраля 2021 года, после разговора с Карповой, я вышла гулять с собакой Чипом. Неизвестный мужчина дёрнул меня за капюшон и пригрозил последствиями, если я ещё раз «раскрою рот». Я не знаю, кто его отправил и было ли произошедшее связано именно с разговором этого дня. Исполнитель и заказчик не установлены. Но я не могу вычеркнуть угрозу из хронологии собственного решения.
К тому моменту за мной уже была долгая жизнь в ожидании следующего удара: августовские сообщения о публичном сожжении, публикации о психике, семье, детях, деньгах и личной жизни, ощущение, что частная переписка перестала быть частной, семейный конфликт, отдаление людей и отсутствие доступной мне системы юридической защиты. Угроза во время прогулки с Чипом была не единственной причиной, а последним эпизодом в накопившейся последовательности. 27 февраля я уехала из России.
Я уезжала не потому, что решила начать красивую новую жизнь. Я уезжала потому, что перестала чувствовать себя защищённой.
Что написали
2 марта «Без цензуры» опубликовал строку базы с датой и маршрутом моего перелёта и материал «Наталья Зубкова нашла новый источник обогащения». Реальный перелёт стал основанием для версии о спектакле, инсценировке и заработке.
Наталья Зубкова нашла новый источник обогащения
Опубликованная строка базы подтверждает перелёт. Публикация использует этот реальный факт как основание для более широкой версии о мотивах и заработке.
Что подтверждено
5 марта я опубликовала интервью с Карповой. 14 марта во «ВКонтакте» появился ответный материал, а 22 марта «Без цензуры» перепечатал и усилил эту версию под заголовком «Зубкова пробила дно». Прошлое источника использовали как готовый ответ на её рассказ и одновременно переносили на меня. Дискредитация человека, который дал интервью, становилась способом не проверять предмет интервью.
13
После России: новая жизнь и старая рамка
Грузия
Что происходило
После отъезда я жила в Грузии, работала и пыталась строить жизнь заново. Физически я уже находилась в другой стране, но публикационная история не закончилась.
Что написали
В мае 2021 года сайт продолжал писать о том, что я делала в Грузии. В июле возвращался к истории Логиновой и одновременно снова говорил об алкоголе, психике и личной жизни. Затем появились сексуализированные тексты о семье, феминизме и моей жизни в другой стране.
Пикет на чужбине или чем Наталья Зубкова занята в Грузии
После отъезда мои публичные действия в Грузии продолжали встраиваться в прежние рамки денег, бегства и личной ненадёжности.
Последняя найденная в корпусе WordPress публикация, где моё имя является самостоятельным объектом или существенным блоком, датирована 15 апреля 2022 года. Параллельно материалы и ссылки распространялись через LiveJournal, Blogger, VK и Telegram. Часть Telegram-контента утрачена: маршруты ссылок сохранились, а содержание сообщений — нет.
С декабря 2021 года в архиве появляется канал «КуZбасский зоопарк». Он около пяти месяцев существовал параллельно с WordPress, поэтому я не называю его простой заменой старого сайта. Но между массивами видны повторные изображения, ссылки, сходные прозвища и знакомые рамки. Это наблюдаемая преемственность тем, а не доказательство одного оператора.
Чакви и «Тихое место»
Что я делала
В Чакви я вместе с друзьями создала шелтер «Тихое место». Он официально начал работу 1 ноября 2022 года. Мы помогали людям, оказавшимся вне дома после начала войны, и пытались создать место, где человек может прийти в себя и решить, что делать дальше. Шелтер работает до сих пор. Я по-прежнему остаюсь его руководителем.
Что написали
19 марта 2024 года «КуZбасский зоопарк» написал, будто я бросила шелтер, меня «выперли» из Грузии, а проект больше не существует, хотя я продолжаю собирать на него деньги. К рассказу добавили наркотики, конфликты с соседями, ЛГБТК-тематику и грубую сексуализированную лексику.
Публикация о шелтере «Тихое место»
Работающий проект представлен как брошенный и несуществующий; к новой теме присоединены прежние дискредитационные линии.
Что происходит сейчас
«Чёрный снег»
Что я делала
Алина Симоне работала в Кузбассе, я помогала ей на месте. Из этой работы появился фильм «Чёрный снег».
Что написали
21 марта 2024 года тот же канал назвал фильм «мокьюментари» и связал его с антироссийскими настроениями, иностранными деньгами и заработком. Реальную поездку Алины Симоне в Кузбасс, мою помощь на месте и позднейший фильм использовали как основу для прежней рамки: иностранный интерес, деньги и борьба с Россией.
Публикация о фильме «Чёрный снег»
Новый международный фильм помещён в старую рамку иностранных интересов и заработка; фактическая основа события сохраняется, а его смысл заменяется.
Что произошло
Германия: безопасность снаружи и ожидание угрозы внутри
Тогда я чувствовала себя практически одна: без большой редакции, денег на хорошего адвоката и ощущения, что мне есть к кому обратиться за защитой. Сейчас внешняя реальность изменилась.
Германия дала нам защиту. Если бы мне не предоставили гуманитарную визу, я не знаю, что было бы со мной и моей семьёй. Сейчас вокруг меня другая реальность: у меня есть дом, работа, дочь рядом, возможность заниматься исследованиями, руководить шелтером, участвовать в создании фильма и строить планы.
Я понимаю разумом, что нахожусь в значительно более безопасной среде и что повторение той ситуации, которую я ощущала вокруг себя в Киселёвске, здесь маловероятно. Но понимание этого не выключило страх.
Иногда я всё равно жду удара в спину: нового сообщения, неожиданного обвинения, очередной публикации, какой-нибудь гадости, которая снова появится из ниоткуда. Иногда достаточно письма, неизвестного номера или присланной кем-то ссылки, чтобы внутри снова возникло знакомое ожидание: что случилось теперь?
Вокруг меня сегодня безопасная жизнь. Но внутри меня ещё существует человек, который слишком долго жил в ожидании следующего удара. Внешняя безопасность вернулась быстрее, чем внутреннее ощущение безопасности. Страх не всегда подчиняется тому, что понимает разум.
Получилось странно: я уехала из России физически гораздо раньше, чем смогла начать уезжать из неё внутри.
Это не медицинское заключение и не утверждение, что в Германии объективно исключена любая опасность. Это моё свидетельство о собственном состоянии: внешняя среда изменилась, а привычка ждать угрозы иногда возвращается.
Я могу очень долго вообще не читать эти ресурсы. Могу сознательно туда не заходить, работать, заниматься фильмом, шелтером и новыми проектами. Но информация возвращается через других людей: кто-то присылает ссылку, кто-то рассказывает, что обо мне снова написали, кто-то сообщает, что новое действие уже стало предметом публикации.
Из-за этого я продолжаю чувствовать, что за моей публичной жизнью наблюдают. Я говорю о своём опыте и восприятии угрозы, а не о доказанной круглосуточной технической слежке. Я не знаю, каким способом автор каждого материала получает информацию.
Думаете, это конец? Нет.
14 сентября 2026 года «КуZбасский зоопарк» опубликовал новый материал — уже о создании этого сайта и о моей исследовательской работе. Новый сайт снова объяснили предполагаемыми грантами и деньгами НКО, экологическую тему — советом писать о том, что выгоднее, а к тексту вновь присоединили алкоголь, иностранное влияние и «поливание Родины грязью».
Публикация о новом сайте и исследовательской работе
Даже создание сайта, на котором я собираю документы и исследую многолетнюю подмену реальности, было помещено в прежнюю рамку иностранных денег, корысти, алкоголя и враждебности к России. Это не доказывает единого автора или общего плана, но показывает продолжение той же публикационной логики.
Получилась почти замкнутая петля: я создала сайт, чтобы показать, как из моей работы годами делали чужую публичную биографию, — и само появление сайта стало поводом ещё раз воспроизвести эту биографию.
14
Как реальное событие превращалось в другую публичную версию
В полном архиве WordPress сохранены 644 публикации. По моему имени исследователи просмотрели 101 материал. Шестьдесят вошли в основной корпус: в 42 я была центральным объектом, ещё в 18 мне был посвящён самостоятельный значительный блок. Ещё 41 эпизодическое упоминание осталось за пределами основного корпуса.
Эти числа не доказывают одного заказчика или единого штаба. Они показывают продолжительность и повторяемость: более двух лет моя личность была устойчивым редакционным сюжетом одной площадки, а затем знакомые линии продолжили жить в Telegram.
Школа, квартира, загрязнение, роддом, угроза или документ.
В центре оказывается журналист, а не предмет проверки.
Деньги, отношения, алкоголь, психика или стремление к вниманию.
Прошлое человека используется вместо проверки его сообщения.
Узкий вывод бумаги превращается в общий вердикт о личности.
Старое обвинение переносится в новый сюжет и выглядит уже установленным.
Если я занималась школой, читателю напоминали о семье и психике. Если речь шла о Логиновой, появлялись сексуальные мотивы и проигранный гражданский процесс. Если мне угрожали, обсуждали мою потребность во внимании. Если я уезжала, настоящий перелёт превращали в доказательство инсценировки. Если создавала шелтер, его объявляли брошенным. Если выходил фильм, снова появлялись иностранные деньги.
Так из разных событий создавался один накопительный образ. У него была удобная особенность: он заранее объяснял любой следующий факт. Мне больше не требовалось совершать что-то определённое. Достаточно было появиться в новой истории, и прежние характеристики начинали работать автоматически.
15
Что исследование установило — и чего не доказало
Установлено
- существование и содержание исследованных публикаций;
- 644 сохранённых WordPress-поста и 101 материал, найденный по моему имени;
- 60 публикаций основного корпуса и устойчивый повтор одних и тех же рамок;
- конкретные маршруты переноса отдельных текстов, ссылок и изображений между площадками;
- использование реальных событий, официальных документов и персональной информации;
- продолжение публикаций после моего отъезда из России.
Не установлено
- единый заказчик всего корпуса;
- один общий оператор всех площадок и аккаунтов;
- доказанная передача моей переписки полицией редакции;
- происхождение каждого непубличного документа;
- автор некоторых угроз и существование названной в сообщениях группы;
- прямая причинность между каждой публикацией и действиями третьих лиц.
Эти границы не обнуляют то, что установлено. Они не позволяют сделать более сильный вывод, чем дают материалы. Я не доказала заговор и не раскрыла единую сеть. Но отсутствие ответа на вопрос о заказчике не стирает содержание десятков публикаций, последовательность их появления и то, как реальная проблема раз за разом уступала место моей личности.
Документы исследования
Полная версия и архив первичных публикаций
Веб-статья показывает основной механизм и ключевые сцены. Полная хронология, документы, методология, таблицы и доказательные ограничения сохранены отдельно. Архив первичных публикаций не объединён с исследованием и остаётся самостоятельным русским корпусом.
Финал
Зачем я вообще рассказываю эту историю
Я рассказываю эту историю не только потому, что она произошла со мной, и не только для того, чтобы выговориться.
За несколько лет вокруг одного человека сохранился необычно большой массив материала: публикации, фотографии, документы, переписки, угрозы, официальные решения, записи разговоров и моя собственная хронология того, что происходило. Поэтому я хочу оставить этот архив не только как личное свидетельство.
В нём можно поставить рядом три вещи: то, что происходило тогда; то, какой публичный образ создавался из этих событий; и то, что осталось во мне сейчас, хотя внешняя жизнь стала намного безопаснее.
Возможно, этот материал окажется полезен психологам, психотерапевтам и специалистам по последствиям длительного стресса; социологам и политологам; исследователям пропаганды, дезинформации и медиа; специалистам по информационному воздействию; правозащитникам и журналистам, которые ищут способы защитить людей в подобных ситуациях.
Мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь посмотрел на эту историю профессионально и задал вопросы, на которые я сама ответить не могу:
- Как длительная дискредитация меняет человека?
- Почему ощущение опасности может сохраняться даже тогда, когда внешняя среда уже стала безопаснее?
- Как пропаганда и дезинформация проникают из публичного пространства в отношения с близкими?
- Почему повторённое много раз утверждение начинает восприниматься окружающими как установленный факт?
- Что помогает человеку защититься, пока это происходит?
- И что делать потом — когда непосредственная опасность уже уменьшилась, а её последствия продолжают жить внутри?
Я не знаю ответов на все эти вопросы. И этот материал не объявляет мой опыт готовым научным доказательством, не ставит мне диагноз и не утверждает единственную причину всего, что я чувствую. Но у меня есть корпус, на котором эти вопросы можно изучать: первичные публикации, документы, прожитая хронология и последствия, которые я замечаю у себя.
Это исследование не просит поверить мне вместо проверки. Оно позволяет положить рядом мою историю, первичные публикации и документы и увидеть, как одно превращалось в другое.
Вот что со мной произошло. Вот материалы. Я не хочу, чтобы они остались только моей личной болью. Если из них можно чему-то научиться и кому-то потом помочь — изучайте их.
Если эта история поможет специалистам раньше замечать вред, придумать способы противодействия таким механизмам или поддержать людей, которые уже через это прошли, значит её публикация была нужна не только мне.
Если вы изучаете такие процессы
Я публикую эту историю не только как рассказ о прошлом.
Я продолжаю работать с врачом над последствиями того периода. Некоторые вещи, которые со стороны могут казаться обычными, до сих пор вызывают у меня сильную реакцию. Например, мне бывает трудно открывать официальные письма. Если рядом со мной высокий крупный мужчина начинает громко кричать, я могу снова почувствовать сильную тревогу. Я связываю это со своим прежним опытом, но не пытаюсь самостоятельно ставить себе диагноз.
Мне важно понять не только то, что происходило со мной тогда, но и то, что подобный опыт оставляет после себя.
Поэтому я особенно обращаюсь к психологам, психотерапевтам, социологам, политологам, исследователям пропаганды, дезинформации, информационного давления и травматического опыта.
В открытой публикации невозможно рассказать всё. За каждым эпизодом здесь остаются дополнительные воспоминания, документы, контекст и детали.
Если вы изучаете подобные механизмы и считаете, что этот материал может быть полезен для исследования, со мной можно связаться.
Я готова подробнее рассказать о своём опыте, уточнить хронологию и, там, где это возможно, показать дополнительные материалы.
Мне хотелось бы, чтобы эта история помогла ответить не только на вопрос, как пропаганда и дезинформация воздействуют на человека, но и на более практические вопросы:
- как защититься, пока это происходит;
- как распознать последствия;
- как уменьшить нанесённый вред;
- как помочь человеку снова почувствовать себя в безопасности после того, как внешняя угроза уже уменьшилась.