Я много лет смотрела, как вокруг меня исчезает природа.
Сначала исчезал лес за городом. Потом росли разрезы — становились шире, подходили всё ближе, занимали землю, на которой ещё недавно была жизнь. Я видела, как добывают уголь и как вместе с этим меняется всё вокруг: рельеф, лес, вода, сама земля.
Мне всегда было от этого больно. Не только потому, что становилось некрасиво. Я понимала, что исчезает сама жизнь — деревья, трава, вода, животные, насекомые, всё то сложное живое пространство, которое существовало здесь до нас.
И одновременно я читала о людях, которым принадлежат добывающие предприятия. О росте их бизнеса, прибылях, состояниях, местах в списках самых богатых людей.
Эти две картины всё время существовали рядом. С одной стороны — земля, из которой извлекают природные ресурсы и которая на моих глазах меняется иногда до неузнаваемости. С другой — огромные состояния людей, чей капитал связан с этой добычей.
И однажды мне стало интересно: а что происходит в обратную сторону?
Люди, чьи огромные состояния связаны с добычей природных ресурсов, добровольно возвращают что-нибудь природе? Не их предприятия в рамках обязательной рекультивации, экологических нормативов или требований государства. Они сами — как частные люди.
Покупают ли они лес, чтобы его сохранить? Возвращают ли к жизни нарушенные земли? Финансируют ли восстановление рек, болот, животных, целых экосистем? Тратят ли на это собственные деньги?
Наверное, этот вопрос был связан и с моей собственной мечтой.
Я хотела бы заниматься такими землями. Получать в пользование территории, которые человек уже сильно изменил или разрушил, и пытаться возвращать их к жизни. Не просто засыпать яму, выровнять поверхность и отчитаться о рекультивации. Мне интересно, возможно ли вернуть туда настоящую экосистему — такую, которая однажды снова сможет существовать без постоянной помощи человека.
И я наверняка не первая, кому пришла в голову такая мысль.
Поэтому вопрос постепенно стал совсем простым:
есть ли «Лесолюбы» среди недропользователей?
С него и началось наше исследование.
Лес, который покупают не ради застройки
Первым я вспомнила Тима Суини, основателя Epic Games. Я когда-то прочитала, что он покупает землю не для строительства, а чтобы сохранить лес. Именно с его истории начался мой разговор о собственной тайге.
Но для исследования красивой истории мало. Поэтому мы стали считать только то, что смогли подтвердить документами: какие земли Суини купил на свои деньги, кому и когда их передал, какой режим охраны появился после передачи.
Без двойного счёта у нас получилось не меньше 15 368 акров завершённых прямых передач. В 2024 году Southern Appalachian Highlands Conservancy получила от Суини 7 500 акров и создала постоянно охраняемый South Yellow Mountain Preserve.1 Ещё 7 369 акров Falkland были переданы Virginia Department of Conservation and Recreation.2
Что произошло с этой землёй? Её не пришлось сначала уничтожить, а потом спасать. Существующий лес и другие природные территории защитили от застройки и иного использования. Это сохранение.
Есть там и то, что похоже уже на восстановление. На South Yellow Mountain высадили более 70 тысяч гибридных американских каштанов. На Belview Mountain бывшие площадки горной техники постепенно зарастают сами.3 Но кто оплатил посадки каштана, установить не удалось. А Belview природоохранная организация выкупала уже не только на деньги Суини.
Поэтому честная формулировка здесь такая: личную покупку и передачу земли Суини мы доказали. Приписать ему весь последующий природоохранный результат — нет.
И всё же именно эта история вернула меня к моей мечте. Только теперь я думала уже не просто о том, чтобы владеть лесом. Мне хотелось бы получить землю, которую человек уничтожил, и начать возвращать туда почву, воду, местные растения, грибы, микроорганизмы, животных и связи между ними. Не посадить несколько деревьев для красивой фотографии. А запустить процесс, который может оказаться длиннее человеческой жизни.
Alnoba: лес, по которому я ходила
В лесу Alnoba я была сама.
В 2025 году Alnoba Leadership Awards наградил меня, и мы с Анфисой приехали в Нью-Гэмпшир. Я ходила между деревьями, видела пруды и землю, которой много лет занимается семья Lewis. Эта поездка не была для меня чужой красивой историей из интернета. Я стояла внутри неё.
В моём архиве остались переписка, приглашение, программа, официальный буклет Leadership Awards 2025 и документы поездки.4 Они доказывают, что я там была. Но они не доказывают всю историю земли. Поэтому Alnoba мы проверяли так же, как любой другой случай.
Муниципальная ведомость 2020 года фиксирует 524,53 акра у Alnoba Lewis Family Foundation и его предшественника. Сегодня Alnoba говорит примерно о 600 акрах.5 Независимо удалось подтвердить природоохранное ограничение как минимум на 33,97 акра. Сама организация сообщает о более чем 200 охраняемых акрах.6
Есть и ещё один конкретный результат. Семья передала городу землю под Sawyer Park и заплатила за создание парка около 3,2 миллиона долларов.7
Откуда деньги? Налоговые декларации подтверждают семейный капитал фонда. В исправленной декларации за 2022 год указан взнос Алана Льюиса — 5,964 миллиона долларов.8 В списке грантов за 2024 год мы нашли 1,607 миллиона долларов для семи природоохранных получателей. Но просто сложить все цифры и назвать получившуюся сумму расходами на природу нельзя. Назначения грантов в декларации обозначены одним словом GENERAL. Ещё 1,604 миллиона долларов расходов относились к собственной работе фонда, но без подробной природоохранной разбивки.9
Сама Alnoba рассказывает об истории бывшей свалки, очистке земли, прудах, лесе и посадках. А вот независимую цепочку документов для каждого этапа мы пока не собрали. Поэтому я не могу назвать все 600 акров восстановленной экосистемой.
Что можно сказать уверенно? Это семейная земля. Ею долго управляют. Часть территории имеет подтверждённый охранный режим. Фонд выдаёт природоохранные гранты. А вот слово «восстановлена» здесь требует большей осторожности.
Alnoba важна для меня не потому, что должна победить в соревновании благотворителей. Такого соревнования вообще нет. Она важна потому, что там мой личный опыт встретился с вопросом, который можно проверить: что одна семья способна сделать с землёй, если думает не только о себе и не только о времени собственной жизни?
Как мы искали ответ
Двух историй было мало. Даже десяти было мало. Поэтому мы собрали тридцать.
Сначала взяли десять крупнейших мировых владельцев состояний, связанных с добычей природных ресурсов. Потом — десять российских: пять из угольного бизнеса и пять из других добывающих отраслей. В третью группу вошли десять людей и семей, о природоохранной работе которых уже были документы.
Здесь есть важное ограничение. Нельзя сравнить эти группы и торжественно объявить, что в третьей природой занимаются чаще. Мы сами отбирали её именно по этому признаку. Она нужна не для соревнования, а для другого: увидеть, что именно люди делают, какого это масштаба и насколько хорошо доказан результат.
К каждому участнику у нас были одинаковые вопросы.
Кто заплатил? Что произошло с землёй? Какая площадь действительно подтверждена? Человек сделал это добровольно или предприятие выполняло закон? Лес сохранили, нарушенный участок технически рекультивировали или на нём действительно начали восстанавливать экосистему? Результат уже измерен — или пока существует только обещание?
Самым трудным оказался вопрос о деньгах.
Личные деньги человека — это одно. Семейный капитал — другое. У фонда может быть фамилия основателя, но свои деньги, сторонние доноры и партнёры. Компания тоже платит отдельно, даже если один человек ею управляет. А ликвидация загрязнения, рекультивация и компенсация ущерба часто вообще не являются добровольным выбором. Это обязанность по закону, лицензии, судебному решению или требованию регулятора.
Зачем так всё разделять? Не для того, чтобы обесценить полезную работу. А чтобы не назвать личной щедростью расходы предприятия и не приписать одному человеку результат, за который платили многие.
Например, у Grupo México, связанной с семьёй Germán Larrea, мы нашли серьёзные работы: очистку территории старых хвостохранилищ в Ite и обязательства после разлива в Río Sonora. В Ite появилось новое водно-болотное местообитание, хотя остаточное загрязнение сохранилось. По Río Sonora компания обязалась направить 1,5 миллиарда песо; первый платёж в 500 миллионов подтверждён.
Деньги настоящие. Работы настоящие. Но это корпоративные и обязательные расходы, а не личная благотворительность Larrea.
«Лесолюбы» среди недропользователей нашлись
Ответ оказался не таким, какого можно было ожидать после моего рассказа о Кузбассе.
Да, среди людей и семей, чьи состояния связаны с добычей природных ресурсов, «Лесолюбы» нашлись. Они добровольно вкладывают свои или семейные деньги в леса, охраняемые территории, научные и восстановительные проекты. Не все эти истории одинаковы. И далеко не всё, что сделано связанной с ними компанией или фондом, можно назвать их личным вкладом. Но сказать, что таких людей нет, было бы неправдой.
Семья Luksic
Семейный фонд Luksic управляет парком Pirinel в Чили. Фонд говорит о 12 тысячах гектаров существующего влажного умеренного леса. Государственная лесная служба подтверждает, что вместе с командой парка ведёт там мониторинг животных.10
Но вся ли заявленная площадь подтверждена документами? Нет. Нам удалось проследить историю 3 785 гектаров. Полного кадастрового перечня всех 12 тысяч гектаров мы не получили. Не нашли мы и документа, который устанавливал бы бессрочный специальный охранный режим для всей этой земли.
Pirinel — не восстановленный рудник. Это существующий лес, который сохраняют. Личный платёж Iris Fontbona мы не установили. Зато налоговые и корпоративные документы подтверждают участие семейного фонда.11
Andrew и Nicola Forrest
Andrew и Nicola Forrest передали Minderoo 220 миллионов акций Fortescue. На тот момент их стоимость оценивалась примерно в 4,928 миллиарда австралийских долларов.12 Это огромный подтверждённый семейный вклад. Но вся эта сумма не была потрачена на природу: Minderoo работает по разным направлениям.
На океанические инициативы фонд заявлял в общей сложности 170 миллионов австралийских долларов. Один из конкретных проектов находится в эстуарии Swan–Canning. Работы там охватили шесть гектаров. Создать самоподдерживающиеся мидийные рифы в том виде, как планировали вначале, не получилось. Зато конструкции заселили другие местные моллюски, а рыб над ними оказалось больше и они были разнообразнее, чем над соседним голым дном.13
Это хороший пример результата, который не совпал с первоначальным обещанием, но всё равно оказался реальным.
Платили за проект несколько участников. Поэтому мы можем сказать: семья вкладывает собственные средства, но не оплачивает всё одна.
А что происходит на рудниках Fortescue? Там закрытие и рекультивация связаны с разрешениями, планами и финансовыми обязательствами самой компании. В 2025 году Fortescue сообщала, что местообитания ещё не восстановлены.14 Работа Minderoo от этого не становится менее важной. Но перенести её результат на добычные площадки Fortescue тоже нельзя.
Андрей и Александра Мельниченко
Фонд, связанный с Андреем и Александрой Мельниченко, заключил десятилетнее соглашение о поддержке «Плейстоценового парка». Фонд участвовал в покупке и перевозке животных.15 Это добровольная поддержка природного эксперимента.
Но здесь особенно важно не перепутать то, что уже сделано, с тем, что пока остаётся целью. Рабочая территория парка — около 20 квадратных километров. 150 квадратных километров — план. Учёные зафиксировали местные изменения растительности, глубины протаивания и углеродного обмена. Эти данные ещё не означают, что вся экосистема восстановлена.16
Точная сумма семейной поддержки не раскрыта. Мы также не знаем происхождение каждого платежа. У парка есть другие доноры, а земля семье не принадлежит. Но и отрицать доказанный частный вклад только потому, что мы не знаем всей суммы, было бы нечестно.
Владимир Потанин
В фонде Владимира Потанина мы нашли отдельный вклад в 10 миллионов рублей в целевой капитал для природоохранных программ и практические проекты на особо охраняемых территориях. В сезоне 2025 года они работали на 26 природных площадках.17
Весь капитал фонда — не природоохранный бюджет. И не вся его деятельность связана с природой. Но здесь есть и конкретный частный вклад, и конкретная работа на территориях. Это доказано.
Dang Yanbao
Семья Dang Yanbao выделила 100 миллионов юаней на климатические исследования. Это крупное добровольное вложение. Но это не покупка земли и не восстановление экосистемы.
На объектах компании Baofeng идут работы по восстановлению нарушенных земель. На шахте Maliantai проект охватывает 64,04 гектара. Но шахта продолжает работать, а эти расходы относятся к обязанностям предприятия. Заявленные 160 тысяч му Ecological Ranch тоже нельзя без дополнительных доказательств назвать восстановленной природной системой.
В одной истории могут одновременно существовать настоящий частный грант и обязательная корпоративная рекультивация. Если смешать их, получится более красивая картина. Но она будет неправильной.
Сохранить — не значит восстановить. Но это не «меньше»
Когда мы начинали работу, мне казалось, что восстановление — это почти всегда более сильный поступок, чем сохранение. Ведь восстановить разрушенное так трудно. Но потом я поняла: сравнивать их таким образом неправильно.
Если лес ещё существует и человек не даёт его вырубить или застроить, это самостоятельный результат. Возможно, именно поэтому его никогда не придётся возвращать.
Восстановление нужно там, где природа уже нарушена: на бывшем поле, в лесной плантации, осушенном болоте, спрямлённой реке, на загрязнённой промышленной земле, в карьере, разрезе или шахте.
Только слово «восстановление» оказалось очень удобным. Им можно назвать почти всё, что стало зелёным.
Спланированный рельеф — ещё не экосистема.
Зелёный склон — ещё не степь.
Посаженные деревья — ещё не зрелый лес.
Закрытая выработка — ещё не возвращённая природа.
Рекультивация нужна. Она может закрепить поверхность, уменьшить эрозию, изолировать опасные материалы, вернуть растительный покров и сделать землю пригодной для дальнейшего использования. Но чтобы назвать экосистему восстановленной, одной зелёной поверхности мало. Нужно смотреть, что стало с почвой и водой, вернулись ли местные растения и животные, сохраняется ли результат без постоянной помощи человека.
Это хорошо видно на землях в Коми, где работал ЛУКОЙЛ. Компания сообщала о более чем 1 250–1 300 гектарах рекультивированных земель и общих расходах свыше 4,6 миллиарда рублей. В эту сумму входили разные экологические работы, поэтому делить её на гектары и получать «цену восстановления» нельзя.18
Учёные наблюдали участки двенадцать лет. Нефти в почве стало меньше на 55–90 процентов, появился растительный покров. Это важный результат. Но растения там сильно отличались от исходной тундры, а посеянные злаки мешали возвращаться местной растительности.19
Значит ли это, что работа была бесполезной? Нет. Загрязнение уменьшилось, земля стала зеленее. Но назвать её прежней тундрой тоже нельзя. И ещё одна граница: деньги были корпоративными, часть загрязнений оставили прежние недропользователи. Личный платёж Вагита Алекперова мы не нашли.
Когда можно спрашивать о бывшей шахте
Здесь мы едва не сделали слишком простой и несправедливый вывод.
Если у владельца добывающего бизнеса не нашлось добровольного восстановления, легко написать: не захотел вернуть природе землю, на которой заработал. Но что именно он должен восстанавливать, если шахта или карьер до сих пор работают?
Нельзя вернуть экосистему на землю, где добыча продолжается. Нельзя и найти старую шахту рядом с современным предприятием и сразу назначить нынешнего владельца ответственным. Сначала нужно установить, кому объект принадлежал во время добычи, кто отвечал за его закрытие, какие работы были обязательными, закончены ли они и осталась ли у современного владельца связь с этой землёй.
Поэтому мы смотрели не только на заброшенные места. Мы восстанавливали историю каждого подходящего объекта.
У многих участников основные предприятия ещё действуют: Эльгинский проект, шахта «Увальная», Стойленский ГОК, угольные шахты Dang Yanbao, большинство объектов Fortescue. Спрашивать, почему после закрытия там не восстановили природу, пока просто рано.
На других объектах продолжаются обязательные работы. Бауманский карьер, связанный с «Северсталью», прекратил добычу в 2010 году. Ликвидация и рекультивация 205,7 гектара запланированы на 2025–2027 годы.20 Пока этот этап не закончен, мы не можем проверить, появится ли после него добровольная семейная инициатива Мордашовых.
Шахта «Полысаевская» не добывает уголь и с 2019 года находится в консервации. Но в 2025 году она всё ещё числилась опасным производственным объектом за АО «СУЭК-Кузбасс».21 Акта о завершении консервации мы не нашли. Значит, фраза «семья Мельниченко не восстановила закрытую шахту» была бы преждевременной.
Иногда объект успевает сменить владельца. У Gina Rinehart мы нашли четыре закрытых объекта Atlas — Pardoo, Mt Dove, Abydos и Wodgina. Основные работы на нарушенных землях провели в 2013–2017 годах. Hancock купила Atlas в 2018-м. Позднее компания продолжила мониторинг. Приписать семье все прежние работы нельзя. Обвинить её в том, что этих работ не было, — тоже.
На шахте «Ударновская» на Сахалине добыча остановилась в 2017 году. Выработки запечатали, значительную часть затопили, за метаном наблюдают. Связанная с Олегом Мисеврой структура имела 45,98 процента, но кроме неё были частный и государственный совладельцы. Безопасную консервацию мы подтвердили. Возвращение почвы, воды, местной растительности и животных — нет. Личный платёж Мисевры — тоже нет.
Кузбасс: след после закрытия
Кузбасс вернул меня к тому, с чего начался весь вопрос.
Не для того, чтобы сделать современного миллиардера виновным в судьбе любой старой шахты. А чтобы показать, как долго закрытое предприятие может оставаться частью жизни людей и земли. И как трудно бывает даже понять, кто за что платит.
В 2014 году Роснедра выставили на один аукцион две связанные вещи. ООО «Сибэнергоуголь» получало право добывать уголь на участках «Бунгурский Южный-2» и «8 Марта-2» — и вместе с ним обязанность провести ликвидационные работы на старой шахте «Киселёвская». Разовый платёж за пользование недрами составил 215,6 миллиона рублей.22
Это не подарок природе и не личная благотворительность владельца. Это условие, с которым новый лицензиат получил новые добычные права. И сам он от этого не становится прежним хозяином старой шахты.
У «Краснокаменской» другая история. В решении суда первой инстанции 2025 года сказано, что юридическое лицо прекратило деятельность ещё 11 июля 2012 года. В сохранённой копии решение отмечено как не вступившее в законную силу, поэтому окончательным судебным итогом мы его не считаем. Но в нём приведена важная документальная цепочка: заключение ВНИМИ 2020 года признало жилой дом непригодным и подлежащим сносу из-за влияния горных работ уже ликвидированной шахты. Переселение оплачивается через государственную программу реструктуризации.23
Это не восстановление природы. Это попытка защитить человека от последствий старых горных работ. Но именно здесь особенно ясно видно: дата ликвидации предприятия не является датой исчезновения его следа.
Случай, который мы искали и не нашли
И всё же один совершенно определённый случай мы искали до конца:
личные или семейные добровольные деньги → территория, нарушенная собственной добычей → обязательные работы завершены → настоящее экологическое восстановление сверх требований.
Среди двадцати владельцев добывающего капитала и тех закрытых или переходных объектов, которые мы смогли проверить, такой полностью доказанной истории не нашлось.
Можно ли после этого написать: «Недропользователи не восстанавливают собственные земли»? Нет.
Мы проверили только свою выборку и доступные документы. У одних добыча продолжается. У других не завершены обязательные работы. Третьи купили объект уже после основной рекультивации. В некоторых случаях история собственности оказалась слишком сложной, чтобы честно связать землю и конкретного человека.
Не найдено — не значит, что этого никогда и нигде не было. Это значит только одно: в пределах нашей работы мы не нашли случая, в котором вся цепочка была бы доказана.
Земля, которую возвращают
А потом мы посмотрели на тех, кого выбирали уже по другому признаку. Не по происхождению состояния, а потому, что их работа с природой была известна и подтверждалась документами.
И здесь земля начала рассказывать совсем разные истории.
Hansjörg Wyss создал крупный фонд на личный капитал. В налоговых документах за 2012 год указаны два его вклада общей суммой 1,235 миллиарда долларов. В 2024 году фонд выдал 222,645 миллиона долларов грантов. Около 41 процента он отнёс к направлению conservation/environment.24
Но фонд не работает один. В его проектах участвуют природоохранные организации, государства и местные жители. Есть, однако, очень ясный пример именно личного действия Wyss. Он купил участок, который затем через Trust for Public Land передали национальному парку Saguaro. Под охрану попали 282 акра.25
Douglas и Kristine Tompkins много лет покупали землю, управляли ею, восстанавливали отдельные территории и передавали их государствам. Чили получила 407 625 гектаров частной земли. Но часто рядом с этой цифрой появляется другая — 4,520 миллиона гектаров. Это уже вся созданная сеть парков. В неё вошли также 949 368 гектаров новой государственной земли и 2,663 миллиона гектаров территорий, которые охранялись раньше.26 Поэтому называть все 4,520 миллиона гектаров подарком семьи нельзя.
Anders и Anne Holch Povlsen управляют большими частными землями через WildLand. В Glenfeshie учёные наблюдали за территорией тридцать лет. После того как численность оленей долго сдерживали, на 1 151 гектаре прежде безлесной обследованной площади началось устойчивое возобновление леса.27
Отдельный проект по торфяникам охватил 175 гектаров и получил государственную поддержку. Не все земли семьи восстановлены. Но на конкретной обследованной площади результат измерен, и умолчать о нём тоже нельзя.
Ted Turner соединяет частную землю, фонды, компании, природоохранные ограничения и партнёрства. Для 315 тысяч акров Armendaris установлен постоянный природоохранный сервитут — юридическое ограничение, которое защищает землю от застройки и другого несовместимого использования. Часть проекта оплатило Министерство обороны США.28 В Cherry Creek работы охватили около ста километров водной среды, туда выпустили более 50 тысяч местных форелей.29
Значит ли это, что все примерно два миллиона акров владений Turner восстановлены только на его личные деньги? Нет. Но конкретная земля под охраной и конкретные работы существуют.
M. C. Davis потратил около 90 миллионов долларов на покупку примерно 54 тысяч акров для Nokuse. Это один из самых понятных примеров, когда личные деньги позволили сделать первый огромный шаг. Позже к проекту добавились фонд, государственные и партнёрские средства, компенсационные механизмы.
На территории высадили более восьми миллионов сеянцев примерно на 24 тысячах акров. С 2006 по 2022 год туда выпустили более шести тысяч гоферовых черепах.30 Эти цифры не позволяют объявить полностью восстановленными все 55 тысяч акров. Они показывают другое: где и какого масштаба работа действительно велась.
Jack и Laura Dangermond заплатили 165 миллионов долларов за 24 364 акра земли и передали её The Nature Conservancy.31 Здесь личные деньги, цена покупки и сохранённая площадь совпадают в документах.
На отдельных участках теперь идут восстановительные работы: 150 акров дубовых сообществ, борьба с инвазивным ледяным растением на 1 000–1 200 акрах, открытие 12–13 миль русла для рыбы.32 Но часть работ с дубами была обязанностью прежнего владельца, а дальнейшее управление оплачивает не только семья Dangermond.
Lisbet Rausing и Peter Baldwin работают через Arcadia Philanthropic Trust. В открытой базе фонда — около 614 миллионов долларов природоохранных грантов.33 Организации, получившие эти деньги, сообщают о 204 955 гектарах, где идёт восстановление, более чем ста устранённых речных барьерах и примерно 1 490 километрах рек, которым вернули связность.34
Эти земли не принадлежат лично семье. И результаты создали сами программы вместе со своими участниками. Деньги фонда помогли им это сделать — вот что подтверждают документы.
Семья Oppenheimer расширила Tswalu примерно с 93 до 114 тысяч гектаров. Судебный акт связывает эту покупку примерно со 120 миллионами рандов семейных средств.35 Сейчас проект говорит примерно о 118 тысячах гектаров бывших животноводческих ферм, где возвращают дикую природу — занимаются rewilding.
Но природа не меняется по прямой линии только к лучшему. Исследования и аудит находят в Tswalu и улучшения, и деградацию, и необходимость постоянно управлять территорией.36 Фонд получает пожертвования, туризм приносит коммерческий доход, проект продаёт углеродные единицы. Семья действительно дала ему сильный старт. Но вся дальнейшая жизнь этой земли не сводится к одному человеку и одной сумме.
В нескольких историях повторилось одно и то же. Личные деньги помогли купить землю, защитить её от застройки, создать фонд или начать работу. Потом к проекту присоединились другие.
Это не отменяет первого вклада. Но и не даёт права приписать одному человеку всё, что произошло после. Поэтому точнее говорить так: человек вкладывает собственные средства, но проект финансируется не только из его личных денег.
Что показали тридцать историй
Так есть ли «Лесолюбы» среди недропользователей?
Да. Среди владельцев состояний, связанных с добычей, нашлись люди и семьи, которые добровольно вкладывают свои деньги в природу. Это прямой ответ на мой первый вопрос.
Но дальше простой ответ заканчивается.
Личные деньги, средства семейного фонда и расходы добывающей компании — разные деньги. На собственных добычных площадках участников нашей выборки мы чаще находили корпоративные и обязательные расходы.
Сохранение существующей природы встречалось чаще, и доказать его было легче. Вот договор купли-продажи. Вот переданная земля. Вот охранное ограничение. С восстановлением всё сложнее: недостаточно показать посаженные деревья или зелёный склон. Нужно доказать, что возвращаются сама почва, вода, местные растения, животные и связи между ними.
Это не делает сохранение менее важным. Оно отвечает на другой вопрос: не как вернуть уже утраченное, а как не дать исчезнуть тому, что ещё живо.
У больших проектов редко бывает только один плательщик. Личные деньги могут купить землю и начать работу. Затем подключаются фонд, природоохранная организация, государство, гранты и другие доноры. Первый вклад от этого не исчезает. Но весь последующий результат уже нельзя записать на одного человека.
И ещё одно. Площадь владений, площадь под охраной и площадь, где действительно идут восстановительные работы, — не одна и та же цифра. Обещанная площадь — ещё не результат. Посаженное дерево — ещё не взрослый лес. Переданная земля — ещё не восстановленная земля.
Все тридцать историй собраны в таблице после статьи. В ней можно увидеть источник состояния, сделанное для природы, происхождение денег и доказанный масштаб.
Инвестиции в тех, кто ещё не родился
У этого исследования нет победителя.
Я не искала самого экологичного миллиардера и не собиралась вручать кому-то звание «Лесолюб». Я хотела понять, что люди с огромными состояниями действительно делают для природы — сами, добровольно и на свои деньги.
Оказалось, что среди владельцев добывающего капитала есть те, кто вкладывает в леса, охраняемые территории, исследования и восстановительные проекты. Об этом нужно сказать прямо.
Но теперь я вижу и границы. Между добровольным поступком человека и обязанностью его компании. Между сохранённым лесом и рекультивированным отвалом. Между зелёной поверхностью и живой экосистемой. Между обещанием и тем, что уже произошло на земле.
Мой вопрос родился в Кузбассе. Я видела, как исчезает природа, и хотела понять, возвращает ли ей что-нибудь человек, который получил от этой земли своё состояние. Но статья оказалась не о том, кого обвинить. Она — о том, что ещё можно сохранить, что уже приходится возвращать и почему иногда эту работу начинают для людей, которых пока даже нет на свете.
Сохранить природу — значит не допустить исчезновения того, что ещё существует.
Восстановить — значит работать с тем, что уже было нарушено, и признать: результат может появиться не при нашей жизни.
Наверное, самые честные инвестиции в природу — это инвестиции в тех, кто ещё не родился. Они не увидят, как кто-то покупал землю, подписывал документы или оплачивал первый проект. Они просто получат — или не получат — лес, воду, почву и живую систему, способную существовать после нас.
Мне не обязательно дожить до момента, когда лес, который я мечтаю начать возвращать, станет взрослым.
Но теперь я лучше понимаю, что именно должно быть возвращено — и какие доказательства понадобятся, чтобы однажды честно написать: это не просто зелёная земля. Здесь снова главная — жизнь.
